ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО — ВОСПОМИНАНИЕ ОБ АЛТАЕ, 1942-1952 гг.

Моя семья

Родился в г. Ленинграде 25 января 1938 года. Довоенный адрес в Ленинграде: пер. Дойникова 5, кв. 2. Алтай в моей жизни и жизни нашей семьи занимает особое место, так как на Алтае прошли мои детские и отроческие годы (1942-1952 гг.), т.е., по сути, Алтай стал для меня второй Родиной.

Наша семья польско-белорусская: отец Малецкий Игнатий Иосифович (1882-1942), мать Анна Эдуардовна Малецкая (урожд. Крупко, 1901-1942), сестра Валентина Игнатьевна (1934-2012), сводные братья Франц Игнатьевич (1908-1943), Владимир Игнатьевич (1926-2002). Отец, мать и старший брат (Франц) погибли в блокадном Ленинграде. В блокаду же погиб и родной дядя по матери Казимир Эдуардович Крупко и его жена Марта. Родители похоронены на Волковском и Пискаревском кладбищах г. Санкт-Петербурга.

Семья матери до Первой мировой войны жила в местечке Шарковщина Дисненского уезда Виленской губернии. Родители матери: Станислава (урожд. Шепило, 1871-1927) и Эдуард Крупко (1867-1927). Отец был управляющим в имении графа Лопатинского. Семья была из обедневшей шляхты, образование всем пятерым детям дать не могла. Старшая дочь Янина (1898 г.р.) училась в польской гимназии в Вильно. На каникулах она обучала младших сестер и брата: Анну (1901 г.р.), Луцию (1904 г.р.), Станиславу (1906 г.р.) и Казимира (1910 г.р.), которые в гимназии сдавали только экзамены. По окончании гимназии Янина получила право преподавать польский язык в школе.

После Первой мировой войны и революции в России семья моей мамы оказалась на территории Белоруссии. Взрослые дети разъехались по стране. Янина вышла замуж, уехала с мужем на Урал. Моя мать Анна и ее брат Казимир уехали в Ленинград на заработки. Луция и Станислава остались в Белоруссии. Луция в 1945 году по окончании войны с семьей переехала в Польшу. К сожалению, о семье моего отца у нас нет никаких сведений, он погиб в блокадном Ленинграде, есть только две его фотокарточки. Старший брат Владимир из-за полученного ранения в голову в 1944 г. частично утратил память и не мог помочь в этом вопросе. Более того, война разлучила нас с ним до 1965 года, до этого времени мы считали его погибшим.

Известие о начале войны я услышал от своей мамы, которая, вернувшись с улицы в один прекрасный летний день и, опустившись на стул, произнесла: «Опять война». Я спросил: «Почему опять?» Ответа не помню. Мне в тот момент не было еще 3,5 лет. Однако как момент начала войны, так и последующие дни войны и жизни в блокадном Ленинграде, видимо, никогда не исчезнут из памяти.

Для ребенка столь нежного возраста осознать трагизм войны было невозможно. Все, что меня окружало, вызывало интерес, любопытство. И признаки военного времени, стремительно входившие в повседневную жизнь, не убавляли неподдельного интереса ко всему происходящему. По нашему переулку и на ближайших улицах целыми днями занимались строевой подготовкой новобранцы, одетые в военную форму.

По одной стороне Детскосельского проспекта, рядом с нашим домом, располагался парк – «сад олимпия». С началом войны «сад олимпия» стал одной из точек пуска военных аэростатов. Каждый день можно было видеть, как четверки щегольски подтянутых, перепоясанных портупеями, военных несли по улице, держа за веревки, огромные аэростаты, похожие на дирижабли, «приземляя» их на день в «саду олимпия». Ближе к вечеру, засветло, в погожие дни начинался пуск, и вечернее небо «украшало» множество аэростатов, защищая город от ночных налетов вражеских самолетов.

Хорошо помню свое отношение к бомбежкам и артобстрелам. И в начале войны, и во время войны взрывы, которые звучали во время налетов на город, меня как ребенка ничуть не пугали. Напротив, если не было в доме взрослых, а это почему-то было довольно часто, я выбегал на улицу возле дома, садился на корточки возле стены и слушал «музыку войны» – рев пикирующих самолетов, свист летящих снарядов и бомб. опасности не ощущал никакой, было только любопытство. С началом нового налета, с тем же упорством снова стремился на улицу слушать «адскую музыку». Первый год войны мы жили вместе по большей части с мамой, отец приходил домой не каждый день. Таков был распорядок работы на заводе. Но 12 мая 1942 г. умерла мама. оставшись без матери (отец приходил домой только в конце недели), мы с 8-летней сестрой ночевали в детсаду. Как бы исподволь начиналась для нас детдомовская жизнь, которую после эвакуации в Сибирь, мы познали в полной мере (с осени 1942 г. по 1952 г.). Фото 4 – фотокарточка моего отца Малецкого Игнатия Иосифовича, которую снял с доски Почета завода им. Менделеева в г. Ленинграде мой брат, вернувшись с фронта. Фотография висела на доске в течение всей блокады и до конца войны.

Мое появление на Алтае связано с войной. Из блокадного Ленинграда вместе с 8-летней сестрой валей в составе детского дома был эвакуирован в Сибирь. Это произошло в начале сентября 1942 года. Был сформирован воинский (детский) эшелон с более чем 400 детьми из ныне Адмиралтейского района города и примерно с 30-ю сопровождающими (воспитатели, нянечки). возраст вывозимых детей был от 10 месяцев до 14 лет. До Финляндского вокзала нас с сестрой провожал отец и сказал, что знает, куда нас эвакуируют – на Алтай. Так впервые я услышал слово Алтай. Эвакуация из блокадного города случилась после 15 месяцев с начала войны, и к этому времени от голода, болезней, бомбежек и обстрелов вымерла, вероятно, половина населения города Ленинграда. выезжали с Финляндского вокзала, откуда поезд отправился в сторону Ладожского озера. Буквально вскоре после начала движения, эшелон был атакован немецкими самолетами. Чтобы уклониться от бомб машинист поезда резко маневрировал, и гнал состав, то в одну, то в другую сторону, дети валились с полок, ударялись о полки, но это никого не волновало до тех пор, пока немецкие «Мессершмитты» не были отогнаны нашими истребителями. во время этого военного «представления» вживую старшие дети висели гроздьями на окнах и на отдельные эпизоды воздушного боя реагировали радостными возгласами

Детский эшелон добрался до Ладоги (Дорога жизни), расположились на берегу озера и стали ждать вечера (ночной темноты). в вечерней темноте погрузились на баржу и успешно переправились на безопасную сторону озера. Потом была погрузка на поезд, который повез нас в Сибирь. На всем протяжении движения от Ленинграда через линию фронта, как узнали много позже, безопасность нашего эшелона обеспечивала Кокчетавская дивизия (сформирована в г. Кокчетаве, Казахстан), занимавшая позиции вдоль Ладожского озера, обеспечивая движение, связь и безопасность на Дороге жизни.

От Ленинграда до г. Бийска детский эшелон добрался за 30 суток. Это значит, что ехали с большими остановками, частенько стояли подолгу в чистом поле на запасных путях или в тупиках. одна из первых таких длительных остановок, когда, сойдя с поезда, я бродил в высокой траве вдоль насыпи, запомнилась тем, что вокруг облачный теплый вечер, кругом много цветов, стоит как бы пронзительная тишина. Не слышно грохота и воя снарядов – символ того, что мы уехали от войны, и она для нас осталась где-то далеко. Чем кормили изнуренных голодом детей в пути, кроме каши, размазанной по тарелке, припомнить не могу. За время пути похоронили 8 или 10 детей самых слабых и больных.

Прибыли в Бийск рано утром в один из первых дней октября 1942 г. и на привокзальной площади нас ожидало множество одноконных телег, запряженных низкорослыми монгольскими лошадками. Предстояло проехать 100 км в открытых бричках-телегах под мелким осенним дождичком без теплой одежды до деревни Карабинка Солтонского района с одной ночевкой посередине пути. Добрались до Карабинки за двое суток и разместились в здании местной школы. Так на земле Алтая появился еще один ленинградский детский дом. Это был не первый и не последний детский дом из Ленинграда на Алтае. Просуществовал детский дом в селе Карабинка до августа 1945 года.

Сельские школьники села Карабинка были «уплотнены», лишились школьного здания, и их занятия до конца войны проводились по домам или в неприспособленных помещениях.

Школьное здание, занятое ленинградскими детьми, было одноэтажным и не очень большим для такого числа детей, и все классные комнаты были использованы в качестве спальных помещений, а также как столовые и как учебные аудитория. в каждой комнате размещалась одна группа из 35–40 детей, где одновременно и спали и кушали, и учились. вдоль стен в такой комнате были сооружены деревянные топчаны, на которых дети спали рядом друг с дружкой. Посредине комнаты стоял срубленный из досок большой длинный стол, где обедали и где проводили потом школьные занятия. Хотя мы попали в безопасное место – далекое от войны, но голод сопровождал нас всю войну, да и местное население, по-видимому, голодало, питаясь только с огородов. Разумеется, нам был назначен хлебный паек примерно 400–500 грамм на человека и этот хлебный паек не мог, конечно, равняться с ленинградской пайкой в 125–250 грамм. в целом продовольственный паек, включая другие ингредиенты, был очень скромным, и после еды снова хотелось есть. Несмотря на полуголодное состояние, я, например, в то же время не мог съесть и одну ложку каши, сваренную из могара, которой нас частенько потчевали за обедом. Проблема постоянного недоедания сохранилась и впервые послевоенные годы (вплоть до 1948 г.).

С одеждой тоже были проблемы, так как за всю войну мы новой одежды не получали и одевались в то, в чем приехали в эвакуацию. основной способ подновления одежды – ремонт: ставили на продырявленное место заплатку или штопали порванное место. Про носки и чулки и говорить не приходится. все нужно было штопать. отсутствие теплой одежды и особенно теплой обуви вело к тому, что, например, в зимние месяцы многие дети на улицу не выходили вообще – «не в чем выйти погулять».

В 1-й класс меня зачислили 1 сентября 1944 года в возрасте 6,5 лет. Школьные занятия начинались после завтрака и уборки стола, и воспитатель в группе был по совместительству и учителем. Занятие можно было проводить только в светлое время суток, так как в вечернее время освещением служили коптилки – горящие фитильки, сделанные из матерчатой ткани (шнурков, пакли), или другого подручного материала, и замоченные в баночке с керосином, при таком освещении чтение было либо затруднительно, либо невозможно. вспоминать, как и чему обучались в 1-м классе, даже несколько странно и самому кажутся уже неправдоподобным. Начать с того, что не было ничего – ни учебников, вернее они были у учителя и, может быть, еще несколько букварей на класс, но не было никаких учебных пособий, не было чернил, тетрадей. вернее удалось к началу учебного года выдать каждому первокласснику по одной тетрадке (12 страниц) и одному карандашу на год.

Когда тетрадь быстро закончилась, и не имелось никакой белой бумаги (вероятно, в первый же месяц занятий), писать учились на газетах (на двух строчках пишешь – две строчки пропускаешь), а вместо чернил разводили древесную золу из печки. Чернила были не черными, а грязно-коричневыми. Трудновато было писать пером, и плохо было видно написанное на газетах, но что-то все же получалось. очков не было ни у кого. Не могу сказать, что учились с энтузиазмом, но читать, писать и считать в 1-м классе лично я научился.

В детском доме у нас были очень ограниченные коммуникации с внешним миром. Не было кино, радио, газет и книг (по возрасту). Информация с фронтов поступала каким-то образом: во-первых, по сарафанному радио, во-вторых, по письмам родителей или родственников, иногда с фронта приезжали родные какого-либо из детей, рассказывали о войне, о Большой земле.

Мы с сестрой получили два письма из Ленинграда и два треугольных письма с фронта от старшего брата владимира с фотографией, где у него на гимнастерке красовался солдатский орден Славы. Его судьба, благодаря Провидению, тоже оказалась связанной с Алтаем. вот что он рассказал при встрече в 1965 году. в конце мая 1941 г. его ученика ленинградского РУ (15 лет от роду) осудили за мелкое правонарушение и отправили из Ленинграда в детскую колонию г. Барнаула. Здесь в колонии он и встретил начало войны и, можно сказать, таким образом избежал ужасов блокады. вскоре после начала войны всех колонистов г. Барнаула освободили (сказали – «война, пацаны, не до вас, по домам») и в конце 1941 г. он, прибавив себе два года, был зачислен в учебную роту разведки (г. Балхаш). в начале 1943 года попал на фронт (успешно служил в полковой разведке). владимир – наш семейный герой, участвовал в освобождении Ленинграда, Прибалтики, получил за войну три медали «За отвагу», медаль «За боевые заслуги», награжден двумя орденами Славы.

Закончил войну в Прибалтике 1944 г. получив тяжелое ранение в голову. Духовная связь с ним не прерывается и поныне – в настоящее время с портретом брата каждый год выхожу на акцию «Бессмертный полк» (фото 6)

О Дне Победы сообщила нам воспитатель утром 9 мая 1945 г., войдя в комнату, чтобы нас разбудить. вскоре весь детский дом без завтрака, а также весь сельский люд села Карабинка, собрались на сельской площади, где состоялся митинг и звучали здравицы в честь Победы Красной Армии над фашистской Германией. Думаю, что для всех пришедших на площадь эти здравицы звучали как волшебная музыка. Победа, конец войне, надежда на будущее, на встречу с родными. С это момента все вокруг стало сразу как-то меняться, изменились темы разговоров, появился оптимизм, менялась атмосфера и сам дух жизни – победа окрыляла души.

После 9 Мая начались разговоры и подготовка к отъезду из эвакуации. Руководство детского дома вело переписку с родными в Ленинграде с целью получить подтверждение о возможности принять детей из эвакуации. Из общего состава в 400 человек примерно 65–70 не получили таких подтверждений, это были те дети, у которых погибли в блокадном городе вся семья и все родственники. Среди этих 65–70 детей был и я с сестрой.

Проводы детей, уезжавших домой в Ленинград, были для всех радостными, яркими и запоминающимися. Радовались и оставшиеся дети, надеясь, что когда-то эта радость придет и к ним, и они окажутся в родном Ленинграде, или найдут какого-либо из родственников. Кто-то из ленинградских детдомовцев написал запоминающуюся песню, в которой были такие слова: «Прощай, деревня Карабинка и карабинские поля, прощайте дряхлые домишки, мы уезжаем навсегда».

Оставшихся детей начали готовить к переезду на новое место жительства, в другой район Алтайского края. в начале августа погрузились на телеги и за двое суток доехали до Бийска. Погода во время пути стояла замечательная. Была остановка на сутки в Бийске, потом снова стокилометровый двухдневный конный переход на новое место. Разместился детский дом (детский дом № 2) в селе Алтайском, Алтайского района, Алтайского края в самом конце села (лесхоз). Новый детский дом объединил ленинградских детей из двух детдомов военного времени (директором был назначен бывший сельский учитель, участник войны, тяжело раненный в боях при защите Москвы в 1941 г. – Щеглов Яков Евдокимович, 1918 г. рождения). Алтайский район, каким я его запомнил, один из прекрасных предгорных районов Алтая.

Война не только привела к гибели миллионов людей на фронте, в оккупации и в тылу. война разбросала семьи по всей стране и после ее окончания возникла проблема поиска родных, своих семей. Это было не простое дело. Поиск оставшихся в живых родственников, был актуален для всех детей ленинградцев, ожидавших и веривших, что их обязательно найдут, и они вернуться домой. И такие счастливые примеры были, но единичные – могу вспомнить три случая, когда в детский дом приезжал кто-нибудь из родственников и забирал ребенка с собой. С нами такого не произошло. встреча с братом владимиром у нас произошла только в 1965 году, когда мы уже были взрослыми.

В 1948 г. нас в детском доме нашла старшая сестра матери – тетя Яня (Янина Эдуардовна Крупко), проживавшая с семьей в Молотовской области, с которой у нас установилась постоянная переписка. Чуть позже переписка установилось также со второй сестрой матери – тетей Стасей (Станислава Эдуардовна Неверова – Крупко), проживавшей в Белоруссии. взять в свои семьи нас с сестрой никто из них в то время не смог (послевоенная нищета). Третья сестра матери – тетя Луция (Луция Эдуардовна Бордошевская, урожд. Крупко) в августе 1945 года вместе с семьей переехала на постоянное место жительства из Белоруссии в Польшу (в Познанское воеводство). в настоящее время дети и внуки тети Луции живут в Польше.

Срок пребывания в детских домах в послевоенные годы был ограничен возрастом в 14 лет, после чего происходило трудоустройство – подростков направляли либо в ремесленные училища (РУ), либо в фабрично – заводские училища (ФЗУ), где они обучались рабочим профессиям в течение 2–3 лет. выбывших из коллектива выпускников ежегодно пополняли сиротами из Бийского детского приемника. Средняя численность контингента в детском доме постоянно поддерживалась на уровне 100 человек.

Один из памятных эпизодов конца августа 1945 года – возвращение в село с фронта сына нашей новой нянечки – Ульяны Никаноровны Ершовой (Прокопия Ершова). Это был первый солдат в сельской округе, вернувшийся относительно здоровым после окончания войны. Молодой (21 год), невысокого роста, крепкого телосложения, одетый, как нам казалось, с иголочки в новую красноармейскую форму (ни одной заплатки на одежде), начищенные до блеска солдатские сапоги, на груди медаль «За Победу над Германией». вся округа лесхоза гудела 3 дня, празднуя это счастливое возвращение своего солдата с войны. Позже он стал работать у нас в детском доме по хозяйству. в послевоенные годы жизнь в сибирских деревнях оставалась весьма трудной на бытийном уровне и, вероятно, лишь немногим отличалась от условий жизни в военное время. Страна еще лежала в разрухе и переживала серьезные продовольственные потери от засушливых лет 1946–1947 гг. Жизнь впроголодь была нормой не только для детей детского дома, но и для многих жителей алтайского села.

С сентября 1945 года стали посещать деревенскую начальную школу. Школа как бы сказали сейчас, была малокомплектная и в одном помещении одновременно занимались 2 класса с двумя досками на стене. Помню свою первую сельскую учительницу, которую звали Анна Григорьевна.

Не хватало тогда также всего – учебников (пользовались довоенными учебниками), тетрадей, чернил и пр. Правда, вместо золы в качестве чернил использовали уже отвар из столовой свеклы, приносимый школьниками в аптечных бутылочках. Помню эпизод в 3-м классе. Класс пишет диктант, тишина, скрепят перья. Учительница диктует текст и вдруг восклицание какой-то девочки: «Анна Григорьевна, а у меня Зырянов чернила выпил».

С 1948 г. стали ходить в другую школу (среднюю) – единственное в то время двухэтажное кирпичное строение в селе Алтайском. Для нас смена школ означала, что каждый день надо было пройти 4 км до школы и 4 км обратно. Никогда в школу не опаздывали, тогда это не было принято (могли не пустить на уроки).

Один из 5-х классов, в который нас зачислили, представлял как бы социальный и национальный срез населения села Алтайского. в классе численностью примерно 35–40 детей были представлены в основном местные дети, а также 6 или 7 человек – из ленинградского детдома, кроме того, столько же примерно детей было с немецкими фамилиями и столько же детей с литовскими. Немецкие и литовские дети – это дети, у которых были репрессированы родители, сосланные в Сибирь на поселение в это село. Никакой вражды или отчуждения между местными детьми, ленинградцами и детьми переселенцев (литовцами и немцами) в классе за все 4 года совместного обучения не существовало. Класс был совершенно обычным и относительно дружным. Тогда уже нам было известно, что дети сосланных на поселения граждан не имели право поступать в высшие учебные заведения и они, как правило, после 7-го класса шли работать или поступали в средние технические заведения. ограничения в образовании для переселенцев были сняты только весной 1954 г. Среди учителей школы были не только местные жители, но и представители немецкой и литовской диаспоры. в отличие от современной школы, большинство учителей в нашей школе – мужчины, причем по большей части мужчины, прошедшие войну.

Помнится такой инцидент, связанный со свежей памятью о войне. в начале занятий в 5-м классе (сентябрь 1948 г.) должны были состояться первые занятия по иностранному языку. Как будто были варианты по языкам, изучавшимся в школе, но нам сказали, что в нашем классе будут преподавать немецкий язык. все ленинградские дети заявили единодушно: «Немецкий язык учить не будем». Для нас немецкий язык – это язык нашего врага, который убивал и мучил нас в Ленинграде, погубил наших родителей, разрушил наш родной город (все эти злодеяния фашистов все дети не просто помнили). Хорошо также представляли, какие неисчислимые несчастья всему народу принесла война, в частности, у многих детей в классе отцы не вернулись с войны. в класс для нашего культурно-политического увещевания и разговора пришел директор школы (историк по профессии). он долго нам и всему классу объяснял, что не все немцы плохие, не все немцы были фашистами, что среди немцев есть и хорошие люди и даже антифашисты. вспоминал имена великих немцев – Карла Маркса, Фридриха Энгельса и других. в конце заключил, что немецкий язык нам надо учить непременно, а кроме того, другой иностранный язык нам предложить школа не может. После его выступления в класс пришла учительница немецкого языка – внешне весьма экстравагантная женщина – Мэри Гансовна. Два ее сына близнецы (Курт и Гарик) учились в той же школе в старших классах. Учительницей она оказалась замечательной, и немецкий язык лично мне со временем понравился, и впоследствии постепенно осознавали, что среди немцев действительно есть разные люди и немецкую нацию представляют не только фашисты.

В детском доме был строгий распорядок дня, который поддерживался неукоснительно: подъем в 7 часов, завтрак – 8 часов, обед в 14 часов, ужин в 19 часов. Никто между этими сроками ни разу не смог перехватить чего-либо съестного. Исключение составляла школа. в школах тогда не было никаких буфетов или столовых, так как нам было непонятно – зачем есть в школе, если ты недавно с утра позавтракал. Кроме того у детей и их родителей, как правило, не было денег. в школу дети приносили из дома только кукурузный хлеб, которым иногда угощали и нас – бесхлебных товарищей.

На бытовом уровне деревня жила в целом довольно трудно. Хлеб в магазинах был в свободной продаже, была водка, селедка, пряники и кое-какая мануфактура. Большинство селян пекли свой хлеб дома из кукурузы, выращенной на приусадебном участке, и в магазине хлеб не покупали.

Некоторые держали коров. Деньги на селе получали только госслужащие (учителя, врачи, военные из кондепо, служащие и пр.), а сельские труженики, работавшие в колхозах, могли заработать только трудодни (псевдоденьги), которые отоваривались в конце года натуроплатой (зерно, продукты животноводства и пр.). Деньги можно было заиметь, только продав что-то из натуроплаты на базаре.

Весьма ограниченные возможности были в одежде. верхняя одежда для мальчиков в детском доме – рубашка и брюки, которые выдавались на неопределенный срок. Костюмы мальчиковые, если поставляли, были сшиты из хлопчатобумажной ткани. в детском доме плательных шкафов для детей не заводили – «все свое ношу с собой», а одежду при раздевании вешали на стулья или спинку кровати. одежду и обувь надо было беречь и при необходимости уметь чинить, так как смену получить можно было только в определенные по сезону сроки. По окончании школы верхнюю одежду и обувь сдавали, и на лето мальчишкам было положено носить спортивную «тройку» – трусы, майку и кепку. Ходили босиком и по дорогам со щебнем и на сенокосе и в полях и в лесу. Никто на босоногость не жаловался. Примерно также были одеты и обуты сельские дети, которые летом также ходили босиком. Сейчас вышли из употребления такие понятия как «купить отрез на платье, пальто, костюм» или «справить сапоги, костюм, пальто и пр.», актуальные в прежние времена. Школьной формы, по крайней мере, в нашей сельской школе дети не носили. Денег у детей в детском доме не было по определению – жили за государственный счет. Счет этот был не просто скромный, а скорее скудный, и для прокорма детей руководство детского дома содержало подсобное хозяйство – лошади, коровы, свиньи. Были хозяйственные постройки – конюшня, конюховка (здесь хранились хомуты, седла и прочий конный инвентарь), коровник, склады и пр. Кроме того засевали до 5 га пашни пшеницей и овсом (сеяли вручную), убирали конными жнейками с последующей вязкой снопов и вывозом их во двор для последующего обмолота. Засаживали также примерно 0,5 га картофелем (хватало на зиму), был также огород с овощами. Были в детском доме служащие детского учреждения, работники, работавшие с лошадьми и скотом, кузнец, но основной труд в поле и огороде ложился на детей, и мы овладевали всеми видами сельских работ. Детский дом представлял собой коммуну-колонию с весьма строгой (скорее даже жесткой) дисциплиной, трудовой повинностью и системой наказаний за различные провинности. Каждый вечер были построения по группам (линейки), где проводили перекличку и проверку гардероба.

В распорядок дня детского дома входил обязательный труд – два часа в день (кроме воскресенья) надо было трудиться – заготовка, пиление и колка дров, уход за территорией, дежурство на кухне (любимое дежурство), работа в столярной мастерской, работа в поле летом и пр. Летом работали больше времени (4 часа) – прополка всего и вся, косьба и уборка сена, работа на лошадях и с лошадьми, заготовка дров в лесу и его погрузка на телеги и вывоз дров лошадьми и прочие сельские работы. отопление во всех домах детского дома было печное и дрова для топки заготавливали в лесу сами.

Помню, как перед школой 1948 года две недели вместе с другими мальчишками (отобраны были мальчишки покрепче, куда неожиданно для себя попал и я) работал на лесоповале с пилой и топором (мне было 10 лет). Приехали в лес на отведенную делянку, срубили шалаши для жилья (палаток тогда не существовало), в которых прожили 10–12 суток. Еду (в основном супы и кашу) варили на костре. Заваркой для чая служили травы, растущие в лесу (белоголовник, бадан и др.). Экономили даже на спичках (которые были у бригадира) и часто костер разжигали с помощью кресала. Бригадиром был парень примерно 18-ти лет (допризывник). Термина «техника безопасности» в то время никто не слышал, хотя работа с плотницким топором, пилой и процесс штабелевания трехметровых бревен была явно недетской забавой для 10–12-летних мальчишек. Но все обошлось благополучно, с заданием мальчишки справились. Работа с деревом и с топором мне тогда понравилась, и я ее делал с удовольствием и впоследствии.

Духовная жизнь ребят составляла обычный круг детских занятий.

Спорт – волейбол, футбол, гимнастика, зимой – лыжи с валенками или коньки-снегурки, привязанные к валенкам. Добавить можно чтение книг, шахматы, шашки, кино и пр. Популярными были и народные спортивные игры – бабки, лапта, городки. Самодеятельность – хоровая и танцевальная. Следует отметить, что очень широко была представлена самодеятельность и спорт как в школе, так и в детском доме. Нельзя сказать, что это был высокий уровень в спорте и искусствах, но и не столь уж плохой, зато охват был, как мне представляется, почти всеобщим.

В сельский клуб 1945–1947 гг. стали привозить немые довоенные и военные фильмы с титрами, многие из которых были посвящены войне, и дети смотрели их с более чем живым интересом. Приезд киномеханика всегда был желанным событием в сельской глубинке. Чтобы получить проекцию на экран нужно электричество, которого в то время на селе не было. Чтобы запустить проектор, надо было привести в движение динамо, и молодые парни по очереди крутили ручку динамо-машины, прикрепленной к скамейке. Ленинградские дети очень профессионально оценивали военные эпизоды, мелькавшие на экране. У всех был собственный военный опыт, что-то нам казалось похоже, а что-то не похоже на правду о войне в этих картинах, и мы это потом между собой обсуждали.

Где-то в 1949–1950 г. на селе стало появляться электричество (построили малые гидростанции на горных речках), а до того в домах и в учреждениях горели керосиновые лампы со стеклом (большой прогресс по сравнению с коптилками военного времени). Электричество появилось в школе и детском доме, а позже появилось и звуковое кино. Киномеханики из района привозили кинокартины и к нам в детский дом, и основные советские фильмы, которые сейчас составляют гордость советской кинематографии, мы просмотрели в нашем «кинозале» (столовой).

На протяжении всего моего срока пребывания в детском доме рядом была моя родная сестра – валентина – духовно и эмоционально для меня очень близкий человек. Это было большой поддержкой в общем-то не простом бытовании любого мальчишки в отрыве от семьи. Ее значимость для меня трудно оценить как в бытийном, так и эмоциональном смысле. Ее частенько ставили в пример другим детям, так как в отличии от меня, имевшего по преимуществу среднюю успеваемость в школе, всегда была круглой отличницей, что случалось в школах не часто. После окончания в 1951 году 7-ми классов с отличием, она уехала из детского дома, поступив без экзаменов в Горно-Алтайское медицинское училище, которое окончила в 1953 году с отличием и поступила без экзаменов в Новосибирский медицинский институт

Наступил 1952 год, я окончил 8 классов, для меня это был выпускной год из детского дома. Мне предложили вакансию пастуха с трудоустройством в конторе «Заготскот», которая была всего в 100–150 метрах от детского дома. выручила меня от принудительного и преждевременного трудоустройства незабвенная тетя Яня – Янина Эдуардовна Крупко, пригласив к себе на жительство на Урал (Молотовская область, г. Углеуральск), чем я и воспользовался. в августе 1952 года для меня закончился период детства и отрочества, проведенного на Алтае.

Несмотря на несколько неожиданный финал своего, относительно успешного, пребывания в детском доме на Алтае, я сохранил на протяжении всей жизни в душе благодарность к своим воспитателям и ко всем людям, работавшим в детском доме. они помогли мне и сотням других рябят, лишившихся в войну родителей, прожить очень непростой отрезок детства и отрочества, позволив нам тем самым успешно начать самостоятельную жизнь.